Бесподобные поножи со знаком мартышки

Бунтарь и Найдёныш (Андрей Лобанов) / Проза.ру

бесподобные поножи со знаком мартышки

Должно заметить, что на сочинение этой бесподобной книги я потратил и и при более скромном чествовании, ибо никакой другой знак или же цвет не снадобья, душистые вещества, циветт, попугаев, пеликанов, мартышек, для нагрудных щитов, большие щиты, калиги {6}, наколенники , поножи. Особый вес точности ему был знаком и не по преступной сфере. .. его не испортили даже те мартышки, что пришли повыпендриваться в нарядах и .. Какие гармоничные движения, бесподобная пластика, а следовать выставлена в полном облачении: кольчуга, шлем, поручи и поножи. Бесподобное вдохновение царило в душах. Он прижимает ухо к Мильпардон. Мы знаком показываем Мэрилин Монро, что хотели бы снять ботинки.

Того ради созвали всех обитателей Сине, Сейи, Ларош-Клермо, Вогодри, Кудре-Монпансье, Ведского брода, а равно и других соседей, и все они, как на подбор, были славные кутилы, славные ребята и женскому полу спуску не давали. Добряк Грангузье взыграл духом и распорядился, чтобы угощение было на славу. Жене он все-таки сказал, чтобы она не очень налегала, потому что она уже на сносях, а потроха - пища тяжелая.

Однако ж, невзирая на предостережения, Гаргамелла съела этих самых кишок шестнадцать бочек, два бочонка и шесть горшков. Ну, и раздуло же ее от аппетитного содержимого этих кишок! После обеда все повалили гурьбой в Сосе и там, на густой траве, под звуки разымчивых флажолетов и нежных волынок пустились в пляс, и такое пошло у них веселье, что любо-дорого было смотреть.

Тут бутылочки взад-вперед заходили, окорока заплясали, стаканчики запорхали, кувшинчики зазвенели. Я - духовная особа. Foecundi calices quem non fecere disertum? Когда я, господи благослови, начинаю, ее еще может и не быть, но потом она приходит сама, - я ее только опережаю, понятно? Я пью под будущую жажду. Вот почему я пыо вечно. Вечная жизнь для меня в вине, вино - вот моя вечная жизнь. Моя душа улетит от меня туда, где посырее. В сухом месте душа не живет. Это лучше кишки промывает.

Я еще не нагрузился. От долгих возлияний стихает гром. Теперь и я вчиню тебе иск! Паж, дай законный ход моей жалобе! А ну, давайте мы их подчистую! Во всем моем теле норки такой не сыщешь, где бы жажда могла укрыться от вина.

бесподобные поножи со знаком мартышки

Проворней, не будь черепахой! Аргусу, чтобы видеть, нужно было сто глаз, а виночерпию, как Бриарею, нужно сто рук, чтобы все подливать да подливать. Лей все, сколько там есть, лей, черт побери! Полней, полней, у меня все горит! За твое здоровье, дружище! Столько слопали, что чуть не лопнули!

Карнаухое, чисто сработанное, из лучшей шерсти! Все тому были свидетели. Я всех нынче перепил. Тогда Грангузье поднялся и, полагая, что это предродовые схватки, в самых учтивых выражениях начал ее успокаивать; он посоветовал ей прилечь на травку под ивами, - у нее, мол, отрастут вскорости новые ножки, только для этого перед появлением новорожденной малютки ей нужен новый запас душевных сил; правда, боль ей предстоит довольно мучительная, но она скоро пройдет, зато радость, которая за этим последует, все искупит, и о былых страданиях Гаргамелла и думать позабудет.

Вам, мужчинам, легко говорить! А все-таки лучше, если б тебе его отрезали! Коли уж он так тебе досадил, вели хоть сейчас принести нож. Я так просто сболтнула, не обращай на меня внимания. Это я только к тому, что, если господь не поможет, мне нынче придется здорово помучиться, и все из-за него, из-за того, что уж очень ты его балуешь. Пойду-ка я пропущу еще стаканчик.

Если тебе станет худо, я буду поблизости. Крикни что есть мочи, и я прибегу. Малое время спустя она начала вздыхать, стонать и кричать. Тотчас отовсюду набежали повитухи, стали ее щупать внизу и наткнулись на какие-то обрывки кожи, весьма дурно пахнувшие; они было подумали, что это и есть младенец, но это оказалась прямая кишка: Тогда одна мерзкая старушонка, лет за шестьдесят до того переселившаяся сюда из Бризпайля, что возле Сен-Жну, и слывшая за великую лекарку, дала Гаргамелле какого-то ужасного вяжущего средства, от которого у нее так сжались и стянулись кольцевидные мышцы, что - страшно подумать!

Одним словом, получилось как у черта, который во время молебна св. Мартину записывал на пергаменте, о чем судачили две податливые бабенки, а потом так и не сумел растянуть пергамент зубами. Из-за этого несчастного случая вены устья маточных артерий у роженицы расширились, и ребенок проскочил прямо в полую вену, а затем, взобравшись по диафрагме на высоту плеч, где вышеуказанная вена раздваивается, повернул налево и вылез в левое ухо.

Едва появившись на свет, он не закричал, как другие младенцы: Я подозреваю, что такие необычные роды представляются вам не вполне вероятными. Что ж, не верите - не надо, но только помните, что люди порядочные, люди здравомыслящие верят всему, что услышат или прочтут. Потому, скажете вы, что здесь отсутствует даже видимость правды? Я же вам скажу, что по этой-то самой причине вы и должны мне верить, верить слепо, ибо сорбоннисты прямо утверждают, что вера и есть обличение вещей невидимых.

Разве тут что-нибудь находится в противоречии с нашими законами, с нашей верой, со здравым смыслом, со Священным писанием? Я, по крайней мере, держусь того мнения, что это ни в чем не противоречит Библии. Ведь, если была на то божья воля, вы же не станете утверждать, что господь не мог так сделать? Нет уж, пожалуйста, не обморочивайте себя праздными мыслями.

Ведь для бога нет ничего невозможного, и если бы он только захотел, то все женщины производили бы на свет детей через уши. Разве Вакх не вышел из бедра Юпитера? Роктальяд - из пятки своей матери? Крокмуш - из туфли кормилицы? Разве Минерва не родилась в мозгу у Юпитера и не вышла через его ухо? Разве Адонис не вышел из-под коры миррового дерева? А Кастор и Поллукс - из яйца, высиженного и снесенного Ледой? А как бы вы были удивлены и ошеломлены, если б я вам сейчас прочел целиком ту главу из Плиния, где говорится о необычных к противоестественных родах!

А ведь я не такой самонадеянный враль, как. Отец изъявил свое согласие, матери это имя тоже очень понравилось. А чтобы унять ребенка, ему дали тяпнуть винца, затем окунули в купель и по доброму христианскому обычаю окрестили. Между тем из Понтиля и Бреемона было доставлено семнадцать тысяч девятьсот тринадцать коров, каковые должны были поить его молоком, ибо во всей стране не нашлось ни одной подходящей кормилицы - так много молока требовалось для его кормления.

Так прошел год и десять месяцев, и с этого времени по совету врачей ребенка начали вывозить, для чего некий Жан Денио смастерил прелестную колясочку, в которую впрягали волов. В этой самой колясочке младенец лихо раскатывал взад и вперед, и все с удовольствием на него смотрели: Впрочем, без причины он капли в рот не брал. Когда же он бывал раздосадован, разгневан, раздражен или удручен, когда он топал ногами, плакал, кричал, ему давали выпить, и он тут же утихомиривался и опять становился спокойным и веселым мальчиком.

Одна из его нянек честью клялась мне, что он к этому до того приохотился, что, бывало, чуть только услышит, как звенят кружки и фляги, и уже впадает в экстаз, словно предвкушая райское блаженство. По сему обстоятельству все няньки из уважения к этому божественному его свойству развлекали его по утрам тем, о стучали ножами по стаканам, стеклянными пробками по бутылкам или, наконец, крышками по кружкам, при каковых звуках он весь дрожал от радости и сам начинал раскачивать люльку, мерно покачивая головой, тренькая пальцами, а задницей выводя рулады.

Р1а нее положили немало труда, и была она изготовлена, скроена и сшита по тогдашней моде. На основании старинных актов, сохранившихся в счетной палате города Монсоро, я утверждаю, что Гаргантюа был одет следующим образом.

На его рубашку пошло девятьсот локтей шательродского полотна и еще двести на квадратные ластовицы под мышками. Рубашка у него была без сборок, оттого что рубашки со сборками были изобретены лишь после того, как белошвейки, сломав кончики иголок, наловчились работать задним концом.

бесподобные поножи со знаком мартышки

На его куртку пошло восемьсот тринадцать локтей белого атласа, а на шнуровку - тысяча пятьсот девять с половиной собачьих шкурок. На штаны пошло тысяча сто пять с третью локтей белой шерстяной материи. И скроены они были в виде колонн, с желобками и прорезами сзади, чтобы почкам было не слишком жарко. И в каждом прорезе пузырились голубого дамасского шелка буфы надлежащих размеров.

Должно заметить, что ляжки у Гаргантюа были очень красивые и всему его сложению соразмерные. На гульфик пошло шестнадцать с четвертью локтей той же шерстяной материи, и сшит он был в виде дуги, изящно скрепленной двумя красивыми золотыми пряжками с эмалевыми крючками, в каждый из которых был вставлен изумруд величиною с апельсин. Выступ на гульфике выдавался на полтора локтя, на самом гульфике были такие же прорезы, как на штанах, а равно и пышные буфы такого же голубого дамасского шелку.

Глядя на искусное золотое шитье, на затейливое, ювелирной работы, плетенье, украшенное настоящими брильянтами, рубинами, бирюзой, изумрудами и персидским жемчугом, вы, уж верно, сравнили бы гульфик с прелестным рогом изобилия, который вам приходилось видеть на древних изображениях и который подарила Рея Двум нимфам, Адрастее и Иде, вскормившим Юпитера.

Вечно влекущий, вечно цветущий, юностью дышащий, свежестью дышащий, влагу источающий, соками набухающий, оплодотворяющий, полный цветов, полный плодов, полный всякого рода утех, - вот как перед богом говорю, до чего же приятно было на него смотреть! Полагаю, впрочем, не лишним заметить, что гульфик был не только длинен и широк, - внутри там тоже всего было вдоволь и в изобилии, так что он нимало не походил на лицемерные гульфики многих франтов, к великому прискорбию для женского сословия наполненные одним лишь ветром.

На башмаки Гаргантюа пошло четыреста шесть локтей ярко-голубого бархата. Бархат был аккуратно разрезан пополам, и две эти полосы сшиты в виде двух одинаковых цилиндров. На подошвы употребили тысячу сто коровьих шкур бурого цвета, а носки у башмаков были сделаны острые.

На камзол пошло тысяча восемьсот локтей ярко-синего бархата с вышитыми кругом прелестными веточками винограда, посредине же на нем красовались оплетенные золотыми кольцами и множеством жемчужин кружки из серебряной канители; в этом таился намек, что со временем из Гаргантюа выйдет изрядный пьянчуга.

Пояс ему сшили из трехсот с половиной локтей шелковистой саржи, наполовину белой, а наполовину, если не ошибаюсь, голубой. Шпага у него была не валенсийская, а кинжал - не сарагосский, потому что его отец ненавидел всех этих пьяных идальго, эту помесь испанцев с окаянными нехристями; у него была отличная деревянная шпага и смазной кожи кинжал, раскрашенные и позолоченные, - словом, одно загляденье.

Кошелек его был сделан из слоновой мошонки, которую ему подарил гер Праконталь, ливийский проконсул. На его плащ пошло девять тысяч пятьсот девяносто девять и две трети локтей синего бархата, на котором по диагонали были вытканы золотые фигурки, так что стоило только выбрать надлежащий угол зрения - и получался непередаваемый перелив красок, как на шее у горлинки, и это необычайно радо- вало глаз. На его шляпу пошло триста два с четвертью локтя белого бархата, и была она широкая и круглая, соответственно форме головы.

Что касается тех напоминающих высокие хлебцы головных уборов, какие носит всякий омавританившийся сброд, то его отец говорил, что они приносят несчастье своим бритолобым владельцам. Плюмажем ему служило большое красивое голубое перо пеликана той породы, какая водится в диких местах Гиркании; перо это очень мило свешивалось у него над правым ухом.

Его кокарда представляла собой золотую пластинку весом в шестьдесят восемь марок4, а к дощечке была приделана эмалевая фигурка, изображавшая человека с двумя головами, повернутыми друг к другу, с четырьмя руками, четырьмя ногами и двумя задами, ибо, как говорит Платон в Пире, такова человеческая природа в ее изначальной мистической сущности. Вокруг этой фигуры было написано ионическими буквами: Для его перчаток были употреблены в дело шестнадцать кож, снятых с упырей, а для опушки - три кожи, снятые с вурдалаков.

Перстни у него были такие отец хотел, чтобы он их носил ради восстановления этого старинного отличия знатных особ ; на указательном пальце левой руки - карбункул величиною со страусово яйцо в весьма изящной оправе из чистого золота; на безымянном пальце той же руки - перстень из необыкновенного, дотоле не виданного сплава четырех металлов, в котором сталь не портила золота, а серебро не затмевало меди: ГЛАВА IX Цвета одежды Гаргантюа Цвета Гаргантюа, как вы знаете, были белый и голубой, - этим его отец хотел дать понять, что сын для него - радость, посланная с неба; надобно заметить, что белый цвет означал для него радость, удовольствие, усладу и веселье, голубой же - все, что имеет отношение к небу.

Я уверен, что, прочтя это место, вы посмеетесь над старым пьяницей и признаете подобное толкование цветов слишком плоским и вздорным; вы скажете, что белый цвет означает веру, а голубой - стойкость. Ну, так возразите же мне, если хотите, но только спокойно, без раздражения, не волнуясь и не горячась время-то у нас теперь уж больно опасное! Ни вас, ни кого бы то ни было еще я уламывать не намерен; я хочу только, чтобы вы не забыли про бутылочку. Чего вы на стену лезете?

  • ELITE SERIES - Царь Гильгамеш (сборник)
  • Рома и Юлия
  • Невеста императора

Кто вам внушил, что белый цвет означает веру, а голубой - стойкость? А кто ее сочинил? Кто бы он ни был, он поступил благоразумно, не указав своего имени. Впрочем, не знаю, что в нем более достойно удивления - самомнение или глупость: И точно видно, правду говорит пословица: Вот до чего дошли эти придворные щеголи и суесловы! Все это такие нелепые, такие пошлые, такие вымученные и грубые омонимы, что всякому, кто теперь, после того как изящная словесность во Франции возродилась, станет их употреблять, следовало бы пришить к воротнику лисий хвост, а рожу вымазать коровьим калом.

Совершенно иначе в былые времена поступали египетские мудрецы, пользовавшиеся письменами, которые они называли иероглифами.

Прокаженный (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно

В письменах этих никто ничего не понимал, понимали только те, которые понимали свойства, особенности и природу вещей, коих знаки они собой представляли. Однако плыть далее среди подобных пучин и мелей небезопасно - я возвращаюсь в ту гавань, откуда я вышел. Надеюсь когда-нибудь изложить все это обстоятельно и доказать как с помощью философских умозаключений, так и путем ссылок на признанные авторитеты древнего мира, сколь многочисленны и каковы суть цвета в природе и что каждым из них можно обозначить.

Дай только бог, чтобы с плеч моих не свалилась подставка для колпака или же, как говаривала моя бабушка, кувшин для вина. ГЛАВА X О том, что означают белый и голубой цвета Итак, белый цвет означает радость, усладу и веселье, и это не натяжка, это в точности соответствует действительности, в чем вы можете удостовериться, как скоро пожелаете, отрешившись от предубеждений, выслушать то, что я вам сейчас изложу.

Аристотель утверждает, что если мы возьмем понятия противоположные, как, например, добро и зло, добродетель и порок, холодное и горячее, белое и черное, блаженство и страдание, радость и горе и тому подобные, и будем соединять их попарно так, чтобы одно из противоположных понятий одной пары соответствовало по смыслу одному из противоположных понятий другой пары, то мы придем к заключению, что другое противоположное понятие первой пары согласуется с другим понятием смежной пары.

Если вам этот логический вывод ясен, то возьмите два противоположных понятия: Вы отлично знаете, что все народы, все страны за исключением древних сиракузцев и некоторых аргивян, страдавших извращенностью ума и все языки, желая каким-либо внешним образом выразить свою печаль, носят черные одежды, ибо черный цвет есть цвет траурный. Этот обычай мог утвердиться повсеместно только потому, что сама природа дает ему объяснение и обоснование, которое каждый из нас может постигнуть самостоятельно, без посторонней помощи, и это мы называем естественным правом.

По тому же внушению природы все условились считать белый цвет знаком радости, веселья, удовольствия, наслаждения и блаженства. В былые времена фракийцы и критяне отмечали счастливые и радостные дни белым камнем, печальные и несчастливые - черным.

Разве ночь не зловеща, не печальна и не уныла? А ведь она темна и мрачна. Разве вся природа не радуется свету? А ведь ничего нет белее. В доказательство я мог бы сослаться на книгу Лоренцо Баллы, которую он написал против Бартола, но полагаю, что вас вполне удовлетворит свидетельство евангелиста: Свету радуется всякое живое существо; вы, верно, помните эту старуху, - у нее не осталось во рту ни единого зуба, а она все твердила: Vотвечая на приветствие Рафаила, воскликнул: В таких же одеждах увидел всех верных в небесном, блаженном граде Иерусалиме св.

Прочтите древнюю историю, историю Греции, историю Рима. Вы узнаете, что у древних римлян был заведен такой порядок: Вы узнаете, что Перикл, правитель афинский, отдал такое распоряжение: Количество примеров и ссылок я мог бы умножить, но здесь для этого не место.

Благодаря таковым познаниям вы сумеете разрешить проблему, которую Александр Афродисийский считал неразрешимой: Еще он говорит, что бесы часто принимают обличье льва, меж тем как при виде белого петуха они внезапно исчезают. Если же вы спросите, каким образом природа дает нам понять, что белый цвет означает радость и веселье, то я вам отвечу, что аналогия и соответствие здесь таковы. II; a что такие случаи действительно имели место в древности, в этом нас убеждают Марк Туллий см. III, XV и др.

Что и требовалось доказать. Впрочем, я увлекся и наговорил по этому поводу больше, чем предполагал вначале. Итак, я убираю паруса, докончу же я свое рассуждение в особой книге и докажу в немногих словах, что голубой цвет означает небо и все к нему относящееся и что связь символическая здесь та же, что и между белым цветом, с одной стороны, и радостью и наслаждением - с. ГЛАВА XI О детстве Гаргантюа В возрасте от трех до пятя лет Гаргантюа растили и воспитывали по всем правилам, ибо такова была воля его отца, и время он проводил, как все дети в том краю, а именно: Вечно валялся в грязи, пачкал нос, мазал лицо, стаптывал башмаки, ловил частенько мух и с увлечением гонялся за мотыльками, подвластными его отцу.

Писал себе на башмаки, какал в штаны, утирал рукавом нос, сморкался в суп, шлепал по всем лужам, пил из туфли и имел обыкновение тереть себе живот корзинкой. Отцовы щенки лакали из его миски, а он ел с. Он кусал их за уши, а они ему царапали нос, он им дул в зад, а они его лизали в губы. Сверстники Гаргантюа в тех краях играли в вертушки, и ему тоже смастерили для игры отличную вертушку из крыльев мирбалейской ветряной мельницы. ГЛАВА XII Об игрушечных лошадках Гаргантюа Потом, чтобы из него на всю жизнь вышел хороший наездник, ему сделали красивую большую деревянную лошадь, и он заставлял ее гарцевать, скакать, круто поворачивать, брыкаться, танцевать, и все это одновременно; ходить шагом, бегать рысью, сбитой рысью, галопом, иноходью, полугалопом, тропотом, по-верблюжьему и по-ослиному.

Он заставлял ее менять масть, как иеродиаконы меняют в соответствии с праздниками стихари, и она у него была то гнедой, то рыжей, то серой в яблоках, то мышиной, то саврасой, то чалой, то соловой, то игреневой, то пегой, то буланой, то белой. Сам Гаргантюа своими руками сделал себе из толстого бревна на колесах охотничью лошадь, из балки от давильного чана - коня на каждый день, а из цельного вяза - мула с попоной, для комнатных игр.

Еще было у него около десятка лошадей для подставы и семь почтовых. И всех он укладывал с собой спать. Однажды, в тот самый день, когда отца Гаргантюа посетили герцог де Лизоблюд и граф де Приживаль, в сопровождении пышной и блестящей свиты к нему приехал сеньер де Скупердяй. Откровенно говоря, помещение оказалось тесновато для такого множества гостей, а уж про конюшни и говорить нечего.

По сему обстоятельству дворецкий и конюший вышеупомянутого сеньера де Скупердяй, желая узнать, нет ли где тут свободных стойл, обратились к маленькому Гаргантюа и спросили его украдкой, куда бы поставить Строевых коней, ибо они были уверены, что уж ребенок-то им все выложит.

Гаргантюа повел их по главной лестнице замка, а затем через вторую залу и широкую галерею они проникли в большую башню; когда же они стали подниматься еще выше, конюший сказал дворецкому: Наверно, где-нибудь сзади устроен особый выход для посадки.

Бунтарь и Найдёныш

Впрочем, я его еще раз спрошу для верности. И он обратился к Гаргантюа: И тут он, пройдя еще одну большую залу, подвел их к своей комнате и, распахнув дверь, сказал: Это мой испанский жеребец, это мерин, это лаведанский жеребец, а это иноходец. Это добрая лошадка, очень выносливая. Заведите себе еще кречета, пяток испанских легавых да пару борзых, и вы будете грозой всех зайцев и куропаток. Что ж ты, милый, дурака валял? Посудите сами, как в сем случае надлежало поступить дворецкому и конюшему: Когда же они в великом смущении стали спускаться с лестницы, Гаргантюа сказал: Быть тебе когда-нибудь святейшим владыкою папой!

Спускаясь второпях с лестницы, дворецкий с конюшим уронили здоровенную балку, которой их нагрузил Гаргантюа. Тут они вошли в одну из нижних зал и, застав там остальную компанию, рассказали ей об этом происшествии и чуть не уморили всех со смеху. Обрадовался он ему, как только мог обрадоваться такой отец при виде такого сына: Тут же он не упустил случая выпить с ним и с его няньками, поговорил с ними о том о сем, а затем стал подробно расспрашивать, соблюдают ли они в уходе за ребенком чистоту и опрятность.

На это ему ответил Гаргантюа, что он сам завел такой порядок, благодаря которому он теперь самый чистый мальчик во всей стране. В другой раз - шапочкой одной из помянутых дам, - ощущение было то же. Затем атласными наушниками, но к ним, оказывается, была прицеплена уйма этих поганых золотых шариков, и они мне все седалище ободрали.

Антонов огонь ему в зад, этому ювелиру, который их сделал, а заодно и придворной даме, которая их носила! Боль прошла только после того, как я подтерся шляпой пажа, украшенной перьями на швейцарский манер. Затем как-то раз я присел под кустик и подтерся мартовской кошкой, попавшейся мне под руку, но она мне расцарапала своими когтями всю промежность.

Подтирался я еще шалфеем, укропом, анисом, майораном, розами, тыквенной ботвой, свекольной ботвой, капустными и виноградными листьями, проскурняком, диванкой, от которой краснеет зад, латуком, листьями шпината, - пользы мне от всего этого было, как от козла молока, - затем пролеской, бурьяном, крапивой, живокостью, но от этого у меня началось кровотечение, тогда я подтерся гульфиком, и это мне помогло.

Затем я подтирался простынями, одеялами, занавесками, подушками, скатертями, дорожками, тряпочками для пыли, салфетками, носовыми платками, пеньюарами. Все это доставляло мне больше удовольствия, нежели получает чесоточный, когда его скребут.

Тишком, тишком уже и до стишков добрался? Следственно, прежде надобно покакать, а потом уж подтереться. Сделай милость, однако ж, продолжай подтиральное свое рассуждение. Клянусь бородой, я тебе выставлю не бочонок, а целых шестьдесят бочек доброго бретонского вина, каковое выделывается отнюдь не в Бретани, а в славном Верроне. Рабле не скрывает своего источника — Панург изъясняется на манер адвоката Патлена, героя знаменитого цикла фарсов. Истинная мудрость в романе Рабле имеет мало общего с гуманистической образованностью.

Ее средоточием оказываются не книги перед диспутом Панург решительно советует своему господину выкинуть их из головыно стихия ярмарочной игры, вовлекающей в себя все области знания, жанры и стили современной культуры.

Любопытно, что в знаменитом Телемском аббатстве устройство которого обычно считают воплощением гуманистических идеалов Рабле библиотека хотя и присутствует, но упомянута мимоходом, лишь как элемент архитектуры здания, но не уклада жизни телемитов.

Автор не упоминает ни одного заглавия содержащихся в ней книг — в отличие от библиотеки аббатства Св. Виктора, каталог которой занимает несколько страниц. Совершенные кавалеры и прелестные дамы охотятся, играют, пьют вино; одним их модам посвящена целая глава, подобно тому как целая глава текстуально близкая народным хроникам отведена одеянию Гаргантюа.

Однако у Рабле отсутствует главная составляющая этой топики — идеализация определенного типа красноречия и социального поведения. Его юноши и девушки не проводят время в рассуждениях, не обмениваются новеллами и даже шутками. Содержавшаяся в трактате проповедь возвышенной любви в духе платонизма Фичино породила целую волну произведений разных жанров, обострив не утихавшую с начала прошлого столетия дискуссию о природе женщины кто она: Панург обращается за советом не только к своему господину и к его окружению брату Жану, Эпистемонуно и к богослову, поэту, лекарю, законоведу, философу и даже к панзуйской сивилле, испробует всевозможные виды гадания.

Матримониальный вопрос постепенно превращается в поиски некоей единой, непреложной — и недостижимой — истины. Именно в этой части романа получает законченное выражение та философия ничем не ограниченной а потому и трагической свободы человека, которая вызвала столь яростное неприятие со стороны Церкви и которая была столь характерна для эпохи позднего Возрождения.

Слово в буквальном смысле становится стихией, оно звучит даже в открытом море — как в знаменитом эпизоде с оттаявшими словами, почерпнутом Рабле у того же Кастильоне. Средоточием и пространством подобного Слова служит книга — Книга как таковая, утрачивающая свою роль носительницы законченной истины и не требующая больше особых жанровых обозначений и вымышленной фигуры рассказчика.

Получив в году привилегию на издание всех своих произведений, Рабле выпустил третью и четвертую книги под собственным именем и уже не прибегая к готическому шрифту. Не нужно забывать, что Пантагрюэль, помимо прочего, был королем Утопии… Роман шинонского врача, созданный в один из переломных периодов французской культуры, также переходен.

Меняясь вместе с современностью, он намечает пути развития литературы — и ни на одном не останавливается окончательно. Поэтому каждое столетие стремилось и будет стремиться впредь разрешить для себя загадку Рабле, прочесть его по-своему.

Стаф Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля, некогда сочиненная магистром Алькофрибасом Назье, извлекателем квинтэссенции Книга, полная пантагрюэлизма Читатель, друг! За эту книгу сев, Пристрастия свои преодолей. Да не введет она тебя во гнев; В ней нет ни злобы, ни пустых затей.

Пусть далеко до совершенства ей, Но посмешит она тебя с успехом. Раз ты тоскуешь, раз ты чужд утехам, Я за иной предмет не в силах взяться: Милей писать не с плачем, а со смехом, — Ведь человеку свойственно смеяться.

В диалоге Платона под названием Пир Алкивиад, восхваляя своего наставника Сократа, поистине всем философам философа, сравнил его, между прочим, с силенами [3]. Таков, по словам Алкивиада, и был Сократ: Но откройте этот ларец — и вы найдете внутри дивное, бесценное снадобье: К чему же, вы думаете, клонится это мое предисловие и предуведомление? А вот к чему, добрые мои ученики и прочие шалопаи. Читая потешные заглавия некоторых книг моего сочинения [4]как, например, Гаргантюа, Пантагрюэль, Феспент, О достоинствах гульфиков, Горох в сале cum commento [5] и.

Но к творениям рук человеческих так легкомысленно относиться. Вы же сами говорите, что монаха узнают не по одежде, что иной, мол, и одет монахом, а сам-то он совсем не монах, и что на ином хоть и испанский плащ, а храбрости испанской в нем вот настолько. А посему раскройте мою книгу и вдумайтесь хорошенько, о чем в ней говорится. Тогда вы уразумеете, что снадобье, в ней заключенное, совсем не похоже на то, какое сулил ларец; я хочу сказать, что предметы, о которых она толкует, вовсе не так нелепы, как можно было подумать, прочитав заглавие.

Положим даже, вы там найдете вещи довольно забавные, если понимать их буквально, вещи, вполне соответствующие заглавию, и все же не заслушивайтесь вы пенья сирен, а лучше истолкуйте в более высоком смысле все то, что, как вам могло случайно показаться, автор сказал спроста. Вам когда-нибудь приходилось откупоривать бутылку? Вспомните, как это было приятно. А случалось ли вам видеть собаку, нашедшую мозговую кость [6]?

Платон во II кн. Если видели, то могли заметить, с каким благоговением она сторожит эту кость, как ревниво ее охраняет, как крепко держит, как осторожно берет в рот, с каким смаком разгрызает, как старательно высасывает.

Что ее к этому понуждает? На что она надеется? Каких благ себе ожидает? Решительно никаких, кроме капельки мозгу. По примеру вышеупомянутой собаки вам надлежит быть мудрыми, дабы унюхать, почуять и оценить эти превосходные, эти лакомые книги, быть стремительными в гоне и бесстрашными в хватке.

Затем, после прилежного чтения и долгих размышлений, вам надлежит разгрызть кость и высосать оттуда мозговую субстанцию, то есть то, что я разумею под этим пифагорейским символом, и вы можете быть совершенно уверены, что станете от этого чтения и отважнее и умнее, ибо в книге моей вы обнаружите совсем особый дух и некое, доступное лишь избранным, учение, которое откроет вам величайшие таинства и страшные тайны, касающиеся нашей религии, равно как политики и домоводства.

Неужто вы в самом деле придерживаетесь того мнения, что Гомер, когда писал Илиаду и Одиссею, помышлял о тех аллегориях, которые ему приписали Плутарх, Гераклид Понтийский, Евстафий [10]Корнут [11] и которые впоследствии у них же выкрал Полициано [12]? Если вы придерживаетесь этого мнения, значит, мне с вами не по пути, ибо я полагаю, что Гомер так же мало думал об этих аллегориях, как Овидий в своих Метаморфозах [13] о христианских святынях, а между тем один пустоголовый монах, подхалим, каких мало, тщился доказать обратное, однако ж другого такого дурака, который был бы ему, как говорится, под стать, не нашлось.

Если же вы смотрите иначе, то все-таки отчего бы вам и почему бы вам не сделать того же с моими занятными и необыкновенными повестями, хотя, когда я их сочинял, я думал о таких вещах столько же, сколько вы, а ведь вы, уж верно, насчет того, чтобы выпить, от меня не отстанете? Должно заметить, что на сочинение этой бесподобной книги я потратил и употребил как раз то время, которое я себе отвел для поддержания телесных сил, а именно — для еды и питья.

Время это самое подходящее для того, чтобы писать о таких высоких материях и о таких важных предметах, что уже прекрасно понимали Гомер, образец для всех филологов, и отец поэтов латинских Энний [14]о чем у нас есть свидетельство Горация, хотя какой-то межеумок и объявил, что от его стихов пахнет не столько елеем, сколько вином. Насколько же запах вина соблазнительнее, пленительнее, восхитительнее, животворнее и тоньше, чем запах елея!

И если про меня станут говорить, что на вино я трачу больше, чем на масло, я возгоржусь так же, как Демосфен, когда про него говорили, что на масло он тратит больше, чем на вино.

Демосфена один брюзга упрекнул в том, что от его речей пахнет, как oт фартука грязного и замызганного маслобойщика. Ну, а уж вы толкуйте мои слова и поступки в самую что ни на есть лучшую сторону, относитесь с уважением к моему творогообразному мозгу, забавляющему вас этими россказнями, и по мере сил ваших поддерживайте во мне веселое расположение духа. Итак, мои милые, развлекайтесь и — телу во здравие, почкам на пользу — веселитесь, читая мою книгу.

Только вот что, балбесы, чума вас возьми: